еще мог говорить с ним мысленно, так что здесь он не был одинок. Годы проходили, не оставляя следа в неизменном мраке погребального коридора. Последние немногие мозги один за другим застывали, пока не исчезли все. И к этому времени возраст приковал и его к месту, так что он уже не мог встать и снова выйти в город, где он когда-то был молодым, моложе всех… Шеннеч, как его звали, Последний. И он ждал в одиночестве. И только тот, кто родственник горам, мог вынести это ожидание в месте мертвых. Затем, в грохоте и пламени, в долине появилась новая жизнь. Человеческая жизнь… Слабая, хрупкая, восприимчивая жизнь, разумная, незащищенная, обладающая жестокими и смущающими страстями. Очень осторожно, без спешки, мозг Шеннеча дотянулся до них и вобрал в себя. Некоторые люди были более жестоки, чем другие. Шеннеч видел их эмоции как алые рисунки на темном фоне его мозга. Они уже сами стали хозяевами, и множество хрупких чувствительных мозгов огрубело изза них. “Я возьму этих для себя, – подумал Шеннеч. – Рисунок их мозга примитивный, но крепкий и мне интересно”. На корабле был хирург, но он умер. Впрочем, для того, что было сделано, хирург не понадобился. Когда Шеннеч закончил беседу с выбранными им людьми, рассказав им о солнечном камне – не все, разумеется,то они с восторгом согласились на то, что обещало власть. Шеннеч полностью взял их под контроль. И неуклюжие руки каторжников с удивительной ловкостью управлялись теперь с инструментами покойного хирурга, производя круглые вырезы и аккуратно углубляя камни в кости. Кто тот человек, который лежит здесь спокойно под ножом? Кто те, что склонились над ним, со странными камнями между бровей? Имена. И я знаю их. Идите. Еще ближе. Я знаю человека, который лежит тут… и по лицу которого бежит кровь… Тревер закричал. Кто-то хлестнул его по лицу, намеренно, жестоко. Он снова закричал, стал отбиваться, все еще ослепленный видением и темным туманом, и голос, которого он так боялся, ласково заговорил с ним мыслью: – Все прошло, Тревер. Все сделано. Рука снова хлестнула его, и грубый человеческий голос хрипло сказал: – Очнись! Очнись, черт тебя побери! Тревер очнулся. Он стоял в громадной комнате, пригнувшись в позе бойца, вспотевший, хватающий руками пустоту. Видимо, он бросился сюда а полуобморочном состоянии с кучи шкур у стены. Гелт наблюдал за ним. – Привет, землянин. Ну, каково чувствовать себя хозяином? Тревер с удивлением воззрился на него. Яркий поток света падал через высокие окна и освещал солнечный камень между хмурыми бровями Корина. Взгляд Тревера сосредоточился на этой блестящей точке. – Ну да, – подтвердил Гелт, – это правда. Тревер был страшно поражен тем, что губы Гелта не двигались и слышимых звуков не было. – Камни наделяют нас некоторыми способностями, – продолжал Гелт так же беззвучно. – Конечно, не такими, как у Него, но мы можем управлять соколами и обмениваться мыслями между собой, если расстояние не слишком велико. Естественно, наш мозг открыт Ему в любое время, когда Он пожелает. – Боли нет, – прошептал Тревер, отчаянно надеясь, что ничего этого вообще не было и голова не болит. – Конечно, нет. Он заботится об этом. “Шеннеч! Если этого не было, откуда знаю я это имя? И этот сон, этот бесконечный кошмар в катакомбах.” Гелт вздрогнул. – Мы не употребляем это имя. Он этого не любит. – Он взглянул на Тревера. – В чем дело, землянин? Что ты такой бледный? Ты ведь смеялся, помнишь? Где же твое чувство юмора? Он резко схватил Тревера за плечо и повернул лицом к громадному диску полированного стекла, вставленному в стену. Зеркало для гигантов, отражающее всю эту огромную комнату и карликовые фигурки людей. – Иди, – сказал Гелт, подталкивая Тревера к зеркалу. – Иди, полюбуйся. Тревер стряхнул с себя руки Гелта и подошел к зеркалу. Он положил руки на его холодную поверхность и вгляделся, Да, это было правдой. Между его бровями мерцал солнечный камень. И это лицо, знакомое, обычное, не такое уж безобраз