нцами. И рай этот был довольно-таки безопасным. На Меркурии великое множество долин; все они из космоса выглядят более или менее одинаково, полускрытые темными воздушными одеялами, и только очень немногие из них доступны и безошибочно определены по размеру их постоянных колоний. Вверх и вниз на космическом корабле -вот единственный способ войти и выйти, и если по какому-то случаю корабль не приземлится прямо на эти долины, первоначальные пленники никогда не будут обнаружены. – А солнечные камни? – спросил Тревер, касаясь лба. – Как насчет них и соколов? И каторжники ведь не пользовались ими, когда приземлились сюда. – Нет, это произошло позднее, – Хьюго тревожно огляделся. – Видишь ли, Тревер… Это такая вещь, о которой мы почти не говорим. Сам поймешь, почему, если подумаешь, что это сделало с нами. А ты вообще и не должен говорить об этом. – Но как они вставили эти камни в голову? И зачем? И самое главное – зачем они тратят камни на соколов? Джин сумрачно глянула на него. – Мы не знаем точно. Но соколы – глаза и уши Коринов. И с тех пор, как Корины впервые воспользовались солнечными камнями, у нас не стало надежды на свободу. То, что таилось в подсознании Тревера с ночных вопросов, вдруг всплыло на поверхность. – Мысли-волны – вот что это такое! Ну, конечно! – Он в возбуждении наклонился вперед, и Джин сердито велела ему понизить голос. – Будь я проклят! С тех пор, как солнечные камни были обнаружены, с ними экспериментировали на Земле, но ученые никогда не подозревали о… – На Земле тоже есть эти камни? – с отвращением спросила Джин. – Нет. Только те, что привезены с Меркурия. Близость Меркурия к Солнцу, сверхдозы солнечного излучения и перепады жары, холода и давления создали этот особый вид кристаллов. Наверное, поэтому их и назвали солнечными камнями. – Он кивнул. – Да. Вот, значит, как они работают – прямая мысленная связь между Коринами и соколами через камень. Довольно просто. Вставить их в череп, почти в контакт с мозгом,и не нужно никаких сложных машин, приемников и передатчиков, с которыми с давних пор столько путаются лаборатории. Но, признаться, – он вздрогнул, – мне эта идея не нравится; в ней есть что-то отталкивающее. Хьюго сказал с горечью: – Когда они были просто людьми, каторжниками, мы могли в один прекрасный день,надеяться побить их, хотя у всех у них было оружие. Но когда они стали Коринами…– Он указал на темные альковы пещер, – это вот единственная свобода, какую мы теперь можем иметь. Глядя на Хьюго и Джин, Тревер испытывал глубокую жалость к ним и ко всем так далеко залетевшим детям Земли, ставшим теперь преследуемыми рабами, для которых эта каменная нора означала свободу. Он с ненавистью думал о Коринах, охотившихся за ними с жуткими соколами, что были глазами, ушами и оружием для своих хозяев. Хотел бы он всыпать им… Он резко одернул себя. Излишние эмоции не приведут к добру. Единственное, что его касается, – это взять назад свой солнечный камень и уйти из этого дьявольского кармана. Он потратил полжизни на отыскание этого камня, и не его дело беспокоиться о незнакомцах, отвлекающих его теперь. Первым делом надо выйти из пещеры. Это нужно сделать ночью. Не будет часовых на выступах скал, потому что соколы в темноте не летают, а Корины без соколов не ходят. Большая часть народа будет занята в эти короткие безопасные часы: женщины собирают съедобный мох и лишайники, а мужчины носят воду из ручья у развилки и охотятся с каменными топорами и грубыми копьями на горных ящериц, цепенеющих ночью от холода и спящих в расщелинах. Тревер ждал три ночи. На четвертую, когда отряд Сола собирался за водой, он тоже пошел к выходу. – Я, пожалуй, спущусь к выходу, – сказал он Джин и Хьюго, – я не выходил с тех пор, как очутился здесь. Они вроде бы ничего не заподозрили. Джин сказала только: – Держись поближе к ребятам. В скалах легко заблудиться. Он вышел в темноту следом за отрядом. Дошел с ними до развилки и затем скользнул в сторону среди наваленных камней